Освобождение женщины для Герцена не сводилось только к проблеме ее бесправия, а составляло центр тяжести всех общественных вопросов, связанных с социальной справедливостью, поиском новых нравственных установлений. Для русских демократов, вся жизнь которых была скована церковно-крепостнической моралью, эти, по выражению
Герцена, "великие идеи сен-симонистов (Герцен, так же как и Белинский, употребляет это собирательное понятие. — Авт.) заключали в себе целый мир новых отношений между людьми, — мир здоровья, мир духа, мир красоты, мир естественно нравственный, потому нравственно чистый"1.
Бесправное положение женщины понималось Герценом как один из самых очевидных аргументов против общества насилия и несправедливости. Расширение прав женщин — общий принцип всякого социального прогресса.
Герцен и Огарев рассматривали брак и семью как такие первичные институты, по образцам которых должны строиться все общественные отношения. Свобода, равенство в семье понимались как первоэлемент или прообраз гражданских свобод2. С другой стороны, Герцена волнует проблема сочетания человеком общественных и личных интересов. В статье "По поводу одной драмы" он говорит о необходимости осознания прежде всего женщиной общности с другими людьми и страстно выступает против "преступного отчуждения от интересов всеобщих, преступного холода ко всему человеческому вне их женского круга, исключительного занятия собою... человек не имеет права ограничивать человечность только первую ступенью, т. е. семейной жизнью".
На этой идее построен роман "Кто виноват?". Поиск правильного понимания принципа коллективности, сочетания семейного, личного и общественного характерен для всего творчества Герцена. С этим связана постановка вопроса о сущности эгоизма.
Идея "разумного эгоизма" принадлежит Герцену. Он считал, что общество должно культивировать эгоизм как проявление человеческого "я", человеческой индивидуальности. Герцен писал: "Что такое эгоизм? Сознание моей личности, ее замкнутости, ее прав? Или что-нибудь дру- roe? Где оканчивается эгоизм и начинается любовь? Да и* действительно ли эгоизм и любовь противоположны, могут i ли они быть друг без друга? Могу ли я любить кого-нибудь 1 не для себя? Могу ли я любить, если это не доставляет мне, именно мне удовольствия? Не есть ли эгоизм одно и то же с индивидуализацией, с этим сосредоточиванием и обособлением, к которому стремится все сущее, как к пос- , ледней цели? Всего меньше эгоизма в камне, у зверя эгоизм сверкает в глазах: он дик и исключителен у дикого человека; не сливается ли он с высшей гуманностью у образованного?"1
